2013

(no subject)

Из Куприна цитаты:

В этом смысле моя любовь — не любовь, а сентиментальная и смешная игра воображения. Больная, хилая и слабая — я с самого детства питала ужас ко всем явлениям, где так или иначе выказывается физическая мощь, грубое здоровье и алчность к жизни. Быстрая езда на лошадях, вид рабочего, несущего на спине огромную тяжесть, большая толпа, громкий крик, чрезмерный аппетит, сильные запахи — все это приводит меня в трепет или вызывает во мне брезгливость. И эти же самые чувства я испытываю, когда моя мысль случайно остановится на настоящей чувственной любви здоровых людей, с её тяжелыми, нелепыми и бесстыдными деталями.

«Сентиментальный роман»

* * *

<…>
Тут была отчасти и ревность к прошедшему, — самый ужасный вид ревности, <…>

«Одиночество»

2013

(no subject)

— А вы его очень любите? — спросила вдруг Наташа.
— Да; и вот я тоже хотела вас спросить и ехала с тем: скажите мне, за что именно вы его любите?
— Не знаю, — отвечала Наташа, и как будто горькое нетерпение послышалось в её ответе.
— Умён он, как вы думаете? — спросила Катя.
— Нет, я так его, просто люблю.
— И я тоже. Мне его всё как будто жалко.
— И мне тоже, — отвечала Наташа.

<…>

— Он вам о нашей свадьбе, в июне месяце, говорил? — спросила Наташа.
— Говорил. Он говорил, что и вы согласны. Ведь это всё только так, чтоб его утешить, не правда ли?
— Конечно.

Ф. М. Достоевский «Униженные и оскорблённые»

2013

(no subject)

Прочитал рассказы и крохотки Солженицына.

Вроде бы и ясно всё, а выразить не можешь. Обхватить бы голову руками и мотать ей слóва вымолвить не в силах. Но проходит день, два, и несмотря на всё описанное — внутри становится хорошо как-то, спокойно. Так после службы бывает, особенно если проповедь в тему пришлась.

Не могу сказать про них «понравились». Не то это слово. Нечему там нравится. Принял их, впитал в себя.

Заметил, что вещи, где описываемые события происходят после 1980 года воспринимаются совершенно по-другому, чем те, где события происходят до этого времени.

Солженицын своими рассказами будто бы открыл дверь, подготовил почву к дальнейшему восприятию миров прозы лагерной, прозы деревенской, книг о Второй Мировой войне…

А цитата, пожалуй, вот такая будет.

Иван Капитонович Грачиков не любил военных воспоминаний, а своих — особенно. Потому не любил, что на войне худого черпал мерой, а доброго — ложкой. Потому что каждый день и шаг войны связаны были в его пехотинской памяти со страданиями, жертвами и смертями хороших людей.

Также не любил он, что и на втором десятке лет после войны жужжат военными словами там, где они совсем не надобны. На заводе он и сам не говорил и других отучал говорить: «На фронте наступления за внедрение передовой техники… бросим в прорыв… форсируем рубеж… подтянем резервы…» Он считал, что все выражения эти, вселяющие войну и в самый мир, утомляют людей. А русский язык расчудесно обможется и без них.

А. И. Солженицын «Для пользы дела»

Налысо 2

(no subject)

Не могу так же ясно написать о книге Пастернака, как об «Обыкновенной истории», к примеру. Всё там так, что остаётся лишь молчать — недоумевая, переосмысливая, рефлексируя… «Поразительное, свыше ниспосланное стечение обстоятельств».

Сначала никак не мог понять — за что гонения, и за что премия. А как дочитал понял.

Зато цитата ещё одна. Вчитайтесь. Страшная, не правда ли?

<…>

«Вот ваш лагерь. Устраивайтесь, как знаете».

Снежное поле под открытым небом, посередине столб, на столбе надпись «Гулаг 92 Я Н 90» и больше ничего.

<…>

— Да. Столб с цифрою «Гулаг 92 Я Н 90» и больше ничего.

Первое время в мороз голыми руками жердинник ломали на шалаши.

И что же, не поверишь, постепенно сами обстроились. Нарубили себе темниц, обнеслись частоколами, обзавелись карцерами, сторожевыми вышками, — всё сами. И началась лесозаготовка.

Валка леса. Лес валили. Ввосьмером впрягались в сани, на себе возили брёвна, по грудь проваливались в снег.

<…>

Б. Л. Пастернак «Доктор Живаго»

Налысо 2

(no subject)

Про «Обыкновенную историю».

Есть книги, после которых становишься старше от прочитанных там ужасов. Не можешь уже воспринимать какие-то вещи как раньше. А тут становишься старше наблюдая положительный пример другого человека. Не принца на белом коне, фантастического выдающегося человека или же маргинала, а совершенно обычного, ничем мне отличающегося от других, каких миллионы, и какой ты сам.

Вообще мне очень интересна тема взросления, становления и одеревенения человека. Переход от периода к периоду. Восприятие первой влюблённости, первое зрелое чувство, замена чувства привычкой; надежды перевернуть мир своей деятельностью, определение реальных профессиональных целей и последующее скатывание от целеустремлённого специалиста к уютненькому семейному счастью, или его иллюзии.

Герой книги был интересен мне до эпилога. Я уже перестал верить в оголтелую влюблённость, но мне по прежнему противны отношения лишённые чувств — расчётливое извлечение выгоды.

И я ждал немного другого финала. Понятно, что с героем должно было произойти то, что произошло, но я хотел увидеть его дядю — циничного и расчётливого — с маленьким ребёнком на руках. Вот тут было бы полное перерождение! А так — только самое его начало. Многоточие вместо восклицательного знака.

Но я всё равно в полном восторге от этой книги.

Налысо 2

(no subject)

Две цитаты про любовь и ревность из «Доктора Живаго».

<…>

Я хочу сказать, — горевать об этом сейчас не твоя печаль, а людей, любящих тебя, вроде меня. Это я должен рвать на себе волосы и приходить в отчаяние от опоздания, от того, что меня не было уже тогда с тобою, чтобы предотвратить случившееся, если оно правда для тебя горе.

Удивительно. Мне кажется, сильно, смертельно, со страстью я могу ревновать только к низшему, далекому. Соперничество с высшим вызывает у меня совсем другие чувства. Если бы близкий по духу и пользующийся моей любовью человек полюбил ту же женщину, что и я, у меня было бы чувство печального братства с ним, а не спора и тяжбы. Я бы, конечно, ни минуты не мог делиться с ним предметом моего обожания. Но я бы отступил с чувством совсем другого страдания, чем ревность, не таким дымящимся и кровавым. То же самое случилось бы у меня при столкновении с художником, который покорил бы меня превосходством своих сил в сходных со мною работах. Я, наверное, отказался бы от своих поисков, повторяющих его попытки, победившие меня.

Но я уклонился в сторону. Я думаю, я не любил бы тебя так сильно, если бы тебе не на что было жаловаться и не о чем сожалеть. Я не люблю правых, не падавших, не оступавшихся. Их добродетель мертва и малоценна. Красота жизни не открывалась им.

* * *

Иногда встречается на свете большое и сильное чувство. К нему всегда примешивается жалость. Предмет нашего обожания тем более кажется нам жертвою, чем более мы любим. У некоторых сострадание к женщине переходит все мыслимые пределы. Их отзывчивость помещает её в несбыточные, не находимые на свете, в одном воображении существующие положения, и они ревнуют её к окружающему воздуху, к законам природы, к протекшим до неё тысячелетиям.

Б. Л. Пастернак «Доктор Живаго»

Есть книги, о которых хочется говорить долго-долго, есть от которых задыхаешься и сердце рвётся в клочья, а от этой хочется обнять колени и тихо плакать.

Налысо 2

(no subject)

Прочитал художественную прозу Пушкина. Любит же он вот это вот:

<…>
Но я другому отдана;
Я буду век ему верна».

А. С. Пушкин
«Евгений Онегин»

И в «Онегине» любит, и в «Дубровском» тоже!

Но вообще, испытываю полнейший восторг. И в первую очередь от языка, которым ведётся повествование.

Налысо 2

(no subject)

Прочитал «Асю», «Первую любовь» и «Вешние воды» Тургенева.

Первые два оказались совершенной нудятиной. Я не понимаю, как можно с такой серьёзностью писать про любовные страдания благовоспитанных юношей. К тому же, подача этих историй в виде воспоминаний зрелого дядьки сделала их для меня будто бы… очерствевшими, что ли.

Дочитав до середины «Вешних вод» хотел и её отнести к первым двум, но к последней своей четверти она очень круто завертелась — приняла фантастически быстрый темп развития событий и превратила героя из принца на белом коне в жалкое, деморализованное и нравственно опустившееся существо. И описано было это так стремительно, будто бы в пропасть падение. Неожиданно и круто.

Зато «Ася» оказалась несказанно богата на выписанные цитаты.

<…>
Правду сказать, я неохотно знакомился с русскими за границей. Я их узнавал даже издали по их походке, покрою платья, а главное, по выраженью их лица. Самодовольное и презрительное, часто повелительное, оно вдруг сменялось выражением осторожности и робости… Человек внезапно настораживался весь, глаз беспокойно бегал… «Батюшки мои! не соврал ли я, не смеются ли надо мною», — казалось, говорил этот уторопленный взгляд… Проходило мгновенье — и снова восстановлялось величие физиономии, изредка чередуясь с тупым недоуменьем.

* * *

<…>
Не учился я как следует, да и проклятая славянская распущенность берёт своё. Пока мечтаешь о работе, так и паришь орлом; землю, кажется, сдвинул бы с места — а в исполнении тотчас слабеешь и устаёшь.

* * *

<…>
— Пойти куда-нибудь далеко, на молитву, на трудный подвиг, — продолжала она. — А то дни уходят, жизнь уйдет, а что мы сделали?
— Вы честолюбивы, — заметил я, — вы хотите прожить не даром, след за собой оставить…
— А разве это невозможно?
«Невозможно», — чуть было не повторил я… Но я взглянул в её светлые глаза и только промолвил:
— Попытайтесь.

* * *

<…>
Гагин находился в том особенном состоянии художнического жара и ярости, которое, в виде припадка, внезапно овладевает дилетантами, когда они вообразят, что им удалось, как они выражаются, «поймать природу за хвост». Он стоял, весь взъерошенный и выпачканный красками, перед натянутым холстом и, широко размахивая по нем кистью, почти свирепо кивнул мне головой, отодвинулся, прищурил глаза и снова накинулся на свою картину.
<…>

И. С. Тургенев «Ася»

Вообще, читая эти повести, я, вдруг, понял, что не вся классическая русская литература прекрасна и интересна. Есть классика, унылая и скучная.

Через два с половиной года чтения я, наверное, уже могу, имею право, сказать про книгу — нравится ли она мне или нет, а не воспринимать всё написанное как нечто необходимое для положительного восприятия.

Мне нравится это.

Налысо 2

(no subject)

Прочитал первый том (из десяти) собрания сочинений Достоевского, в котором оказались ранние рассказы и повести.

Так вышло, что для того Достоевского, которого я успел полюбить читая «Идиота» или «Преступление и наказание», выделился какой‑то особый критерий качества, перенесённый потом и на все остальные книги — от Достоевского сердце должно рваться в клочья. С «Неточкой Незвановой» и «Слабым сердцем» вышло именно так, а остальные вещи нагоняли, скорее, тоску. В них был какой-то не тот Достоевский, которого я люблю.